Честно говоря, не знаю, почему меня приняли в МСХШ – Московскую среднюю художественную школу. Мы, дети десяти-одиннадцати лет, много человек на место, выдерживали при поступлении строгий, взрослый экзамен по рисунку, живописи, композиции, о которых в то время я имел весьма смутное представление. Некому было рассказать мне об этом. Мои родители, в отличие от многих моих будущих одноклассников – мальчиков и девочек из семей художников и деятелей культуры, были весьма далеки от искусства: отец служил рядовым инженером, мать – бухгалтером. В художественном смысле я был темен и неотесан. И будучи ребенком, рисовал только одно – недавно закончившуюся войну. На моих детских рисунках ломкие солдатики бежали за корявыми квадратными танками, и всё это было покрыто густым кудрявым дымом, дым был непременным атрибутом всех моих сражений.

– Только не рисуй войну, – сказала мне мать, отправляя меня на экзамен. Сожалея, что не могу проявить себя в полной мере, я нарисовал царя Гвидона – толстого дядьку на похожем на танк парусном судне, за что, видимо, и был принят в МСХШ.

В школе, на переменах, я помню, мы – дети предпоследнего года войны – постоянно дрались. Не из агрессии, а от веселья. Перед глазами картина, как я жизнерадостно луплю коленкоровым чемоданчиком (такие были почти у всех нас вместо портфелей) Сережу Дорохова по голове, он норовит огреть меня своим чемоданчиком, а будущие академики Нестерова и Назаренко, закадычные подружки, вдвоем тузят маленького мальчишку из параллельного, кажется, класса, и он дает им достойный отпор. На уроках мы тоже безобразничали. Особенно, на уроках математики. Это сейчас я понимаю, что Петр Романович Каверзнев был добрейшим человеком и сам позволял нам так себя вести. «Зачем этим детям математика? – сказал он, как нам потом передали, на родительском собрании. – У них такая нагрузка! Достаточно того, что два человека в классе знают математику, остальные у них спишут». Но тогда на его уроках мы хулиганили как могли: передразнивали его голос, его походку, плевались промокашками, бегали по классу... Доставалось от нас и другим учителям.

Но вот что странно: когда мы, малолетние непоседы и сорванцы, гомонящей толпой вваливались в класс к Константину Михайловичу Молчанову, нашему учителю по рисунку, хулиганство с нас как будто смывало водой. Не могу сказать, что мы его боялись, такого не было и в помине. Напротив: у Константина Михайловича был невероятно тихий голос, и чтобы услышать его, нужно было не только не шуметь, но и почти что не шевелиться. И сам по себе предмет у Константина Михайловича был скучноватым: ну представьте себе, как может живой шкодливый ребенок сорок пять минут кряду сидеть и рисовать гипсовую голову какого-нибудь Давида? И что же? Сидели и рисовали. А Константин Михайлович своим тихим голосом рассказывал нам о том, что искусство, оказывается, подчиняется определенным законам. Он был первым человеком в нашей жизни, который пояснил нам, что рисовать надо не «от балды» – как рука сама рисует: ленточки-косички, танки-пулеметы, вкривь-вкось, палка-палка-огуречик. А люди на заднем плане должны быть маленькми, а на переднем – побольше, это и называется перспективой. И руку надо пририсовывать не к уху, ведь она «вырастает» из плеча, и человеческое тело, в принципе, желательно рисовать исходя из анатомии, а еще есть такая вещь, как «золотое сечение», и без него настоящему художнику ну просто никак.

Почему-то вся эта информация нас страшно завораживала и увлекала.

Почти полвека спустя, когда внук Молчанова – Валерий, преуспевающий ресторатор и просто симпатичный человек, пригласил меня – в числе прочих моих одноклассников – на празднование 100-летия его деда, я вспомнил своего первого учителя, вспомнил наши тогдашние уроки и спросил себя: почему?

Чем этот неброский человек, не пользовавшийся никакими спецэффектами, сумел увлечь нас так, что мы, практически незаметно для себя, вошли в профессию, не споткнувшись на ее пороге? Как он сумел обучить нас художественной грамоте так, что мы не забуксовали, преодолевая скучные азы, не спеклись на наших художественных «гаммах», а наоборот, выросли из детей, просто любящих рисовать (а кто же в детстве этого не любит?), в людей, вполне одержимых своей профессией?

Когда я сейчас вспоминаю Молчанова, мне кажется, что он своим обликом выделялся из наших тогдашних учителей. В основном они почему-то были похожи на военных: и математик Каверзнев – грудь колесом, и огромный лысый физик Цокотун, и даже преподаватели-женщины, и даже низенький квадратный физкультурник, который всегда ходил в обтягивающих трениках и парусиновых тапочках и очень любил подсаживать на брусья наших девочек. Исключением были, пожалуй, только интеллигентнейшая историчка Рахиль Самуиловна, похожая на эсэрку, и Константин Михайлович Молчанов, который со своим ершиком седых волос вообще не был ни на кого похож.

То есть это я тогда так думал, что он ни на кого не похож.

Сейчас я понимаю, что Константин Михайлович был похож на... художника. Сейчас я бы сразу признал в нем коллегу, хотя в его внешности не было никаких «цеховых» признаков, обычно приписываемых людям нашей профессии. Ни усов, ни бороды, ни широких рубах, ни масляных пятен на одежде. Но у Молчанова был взгляд – сосредоточенный и одновременно свободный. Взгляд, по которому теперь я, лично, безошибочно угадываю в толпе нашего брата-художника. Именно о таком взгляде испанский философ Ортега-и-Гассет сказал, что он «обернут в сторону внутренних пейзажей».

Кстати, о пейзажах.

В художественном наследии Молчанова, которое пытается систематизировать и периодически выставляет его внук Валерий – честь ему и хвала, наряду с портретами и жанровыми картинами, множество пейзажей. Среди них встречаются подлинные шедевры. Помогая однажды Валере разбирать всё, созданное его дедом, я подумал, что именно в пейзажи Константин Михайлович – ученик Истомина, Машкова, Митурича и Фаворского, некогда рисовавший с натуры Маяковского и Горького, – уходил, убегал, прятался от помпезной неискренности обступавшего его соцреализма. Говорит о многом даже количество созданных им пейзажей. Он рисовал природу запойно и истово, периодами – чуть ли не по два пейзажа в день. Не берусь судить, но у меня сложилось впечатление, что пейзажи были для этого закрытого человека терапией, лечением и спасением. Возможно, и защитой от того, от чего он хотел, но не мог уйти.

И еще фронтовые рисунки. В них, как и в пейзажах, Молчанов был абсолютно свободен. Это и сцены походной жизни, и окопные наброски, и портретные зарисовки боевых друзей. И снова пейзажи – картины военной природы: если существует такая, то Молчанов был тем, кто сумел передать весь ее трагический лиризм. Похоже, пройдя всю войну, Константин Михайлович ни на секунду не расставался с карандашом и блокнотом. Даже когда шел в атаку, даже под градом пуль...

...Первый учитель для каждого – это немного миф, образ, который впоследствии воссоздаешь ты сам из своих детских воспоминаний и ощущений. Это касается только хорошего первого учителя, плохого ты забываешь или, того хуже, выкидываешь из памяти как ненужный хлам.

Учась в младших классах у Молчанова, мы ничего не знали о нем – ни как о художнике, ни как о фронтовике. Мы просто тихо вели себя на его уроках и увлеченно рисовали гипсовые головы, делая в профессии, которую выбрали уже тогда, свои самые первые шаги.

И еще. Очень многие из нас, состоявшихся художников и даже академиков, пришли на его столетие. Узнав о знаменательной дате, удивились: надо же, Константину Михайловичу из нашего детства – 100 лет! – и все как один пришли.

Наверное, для того, чтобы узнать, что наш первый учитель был настоящим художником. Иначе откуда бы взялись мы?

Вот уже около 20 лет работает Владимир Любаров над своим живописным циклом «Страна Перемилово». Все эти годы любаровские герои живут на полотнах художника полноценной, самодостаточной жизнью: выпивают, смотрят на звезды, любят своих жен и чужих девушек, пляшут, поют хором, время от времени пускают красного петуха, иногда работают. Ходят по воде и всем миром справляются со стихией (серия «Наводнение»). А несколько лет назад, увлеченные общественным порывом, перемиловцы решили поумерить свое пьянство, оздоровиться и на некоторое время превратить Перемилово в «русскую олимпийскую деревню» (серия «ФизкультПривет!»).

Вот только подпортил перемиловцам праздник нынешний экономический кризис. Не то чтобы он выбил у них почву из-под ног: шиковать – они никогда не шиковали, просто наставшие «тощие годы» заставили их вновь задуматься о том вечном, что в российской истории во все времена совпадало с насущным. Проще говоря, о еде.

В новой серии Владимира Любарова «Едоки» все едят. Едят так же, как живут, а живут так же, как едят. Художник не изучает еду, а наблюдает за едоками. И у каждого едока на столе (на стуле, на табуретке, на газетке, на травке) натюрмортом разложена вся его личная история.

В новой серии, хоть она и радует глаз богатым продовольственным рядом, «гастрономическая реальность» не важна Любарову сама по себе. Она для художника лишь повод к тому, чтобы проявить людей, их мечты, помыслы и чувства. И, напротив, людские эмоции, потаенные думы материалируются в съедобных «вещдоках» любаровских застолий. По еде-питью, потребляемых каждым из любаровских «едоков», легко читаются их судьбы. Так, сиротские бумажные стаканчики с непонятной жидкостью – это трудные понедельники граждан, весело проведших выходные («Понедельник»). Нелепо гигантский, с барочными розочками, торт очень смахивает на несбывшееся женское счастье («У Петровны юбилей»). И бесконечно длинны – как мотаемые сроки – серые макароны, которые с энтузиазмом заталкивает себе в рот братан, явно попробовавший неволи («Макароны по-флотски»).

Особое место в этом «съестном» ряду занимают любаровские натюрморты. Если и есть повод отметить их «голландскость», то отнюдь не традицию снейдеровского роскошества, а кальвинистски аскетичную простоту. Каждый натюрморт Любарова представляет, как бы сказали нынешние диетологи, «монопродукт» – из тех, чья красота большинством из нас не воспринимается, замылился глаз. Ну что такого? – Всё это растет на каждом дачном участке: лук, чеснок, капуста, перцы, кабачки. Чуть побогаче выглядят наваленные горкой ягоды-фрукты: клубника, вишня, яблоки-груши.

Что может быть проще! Но все эти дары перемиловского огорода, поджидающие своих едоков, заряжены внутренним темпераментом, и каждый – со своей интонацией – беседуют со зрителем. Нахально и ехидно – поросший колючими зелеными отростками прошлогодный чеснок. Кокетливо, подобно перезрелой красотке, – клубника. Меланхолично, с ноткой ностальгии – золотистые перцы. Вальяжно показывает себя, расталкивая «односельчан», розовый лук. И, не слишком сообразуясь с пространством холста, расправляет свои кружевные оборки купчиха-капуста: куда вы денетесь без меня, в тощие-то годы. – И действительно: куда?..

В любаровской картине мира еда выступает необходимым условием жизни, наипозитивнейшим ее качеством. Недаром лица всех его едоков отмечены особого рода «сдержанным сиянием» – как у Стивы Облонского в предвкушении обеда. Художественный язык Владимира Любарова отражает всю полноту переживания – физиологического, эмоционального, эстетического, – которому отдаются его персонажи, когда едят. И еда – даже по-будничному бесхитростная и незатейливая, как и весь быт любаровских героев, – дает им ощущение маленькой внутренней свободы.

По-прежнему ли выпивают едоки из любаровской «Страны Перемилово»? – А как же. Но нынешние любаровские герои на то и едоки, чтобы выпивать культурно, по-людски, под закусочку и с беседой. Правда, оздоровительный период все же не прошел для перемиловцев даром – и со всей очевидностью многие из них перешли на менее забористые напитки: в серии есть даже такая «концептуальная» картинка – «Перешли на пиво». Конечно, не всем из любаровских героев этот переход дается легко. Да и не умеют люди, живущие на российских просторах, преодолевать трудности на трезвую голову. Недаром еще Иосиф Бродский отмечал, что пьянство в российской глубинке каким-то парадоксальным образом помогает сохранять душу.

На фоне нарастающего шквала кулинарных телепередач, кулинарного бума в российском книгоиздании, модного тяготения наших «продвинутых» сограждан к кухне фьюжн и ко всему гастрономически-экзотическому, художник Любаров, отнюдь не гурман, а приверженец привычной домашней кухни, в процессе создания новой серии сделал удивившее его самого открытие: оказывается, вовсе не обязательно главный слоган наших дней – «Жизнь удалась!» – писать черной икрой по красной. Эти слова с той же убедительностью можно выписать всем тем, что сегодня есть у тебя на столе: например, красными солеными помидорчиками по гречневой каше. Или чесночком по черному хлебцу… Кому что нравится!  

1944 – родился на улице Щипок в Замоскворечье. В детстве к еде был равнодушен, хотя и отдавал должное котлетам и рыбе-фиш бабушки Сони. Позже узнал, что приготовление еды было ее призванием и в молодости она держала в Харькове трактир, который потом то ли спалили, то ли отобрали большевики. Еще из острых пищевых переживаний детства – ненависть к манной каше, которой меня пичкали ежедневно. Рисовать начал, вероятно, для того, чтобы родители оставили мечту вырастить из меня пианиста.

1955-1962 – учился в Московской средней художественной школе при институте им. Сурикова, где всех нас воспитывали в традициях соцреализма. Постигая азы композиции, анатомии и перспективы, едой по-прежнему не слишком интересовался. В последнем классе вместе с одноклассниками освоил портвейн, который потреблял, как правило, без закуски, поскольку на закуску не хватало денег.

1962 – работал маляром на автобазе, регулярно посещал рабочую столовую. Готовили там, вероятно, не так уж плохо, поскольку по сей день, к ужасу жены, я всем ресторанам предпочитаю демократичные столовые, пельменные, рюмочные и прочие забегаловки, которых в Москве практически не осталось. К удивлению окружающих, на автобазе не спился, хотя учивший меня уму-разуму маляр дядя Саша пил абсолютно все, включая разбавитель для краски.

1962-1963 – служил в Советской Армии. Именно здесь меня почему-то прошиб невероятных размеров аппетит. Первые два месяца я маршировал на плацу, а потом капитан Кастрюлин определил меня художником в клуб. Когда я приходил в столовую, все кричали: «Художнику – две порции!». Если давали, я съедал и три, а потом шел в солдатский буфет и покупал булочки – с повидлом или маслом. Самое трудное было сделать выбор, поэтому чаще всего я покупал две. За время службы я поправился на 12 килограммов. При виде своего «бедного мальчика», вернувшегося из армии, родители были потрясены. А фотографии той поры я никому не показываю.

1963-1969 – учился в Московском полиграфическом институте на факультете художественного оформления печатной продукции. Поскольку сильно заинтересовался девушками, аппетит опять пошел на убыль. На защите диплома для храбрости выпил полбутылки коньяка, в результате чего заговорил комиссию и получил «отлично». За время обучения в институте похудел на 12 килограммов.

1970-1973 – работал главным художником газеты «Московская реклама». Очень плохо ел. Еле унес оттуда ноги, потому что там столько пили, что можно было в буквальном смысле умереть на рабочем месте. Но это был производственная необходимость: рекламировать то, что мы рекламировали в те годы, на трезвую голову было невозможно.

1973-1984 – работал главным художником журнала «Химия и жизнь». Поскольку опять был самым худым членом коллектива (не считая заместителя главного редактора Михаила Борисовича Черненко), все остальные члены коллектива пытались меня раскормить. Я честно участвовал во всех общественных мероприятиях, днях рождения и просто праздниках без повода, исправно закусывал, но за 11 лет работы в журнале ни на грамм не растолстел. В эти же годы, начитавшись научных статей и наслушавшись умных коллег, полюбил ходить на колхозный рынок и выбирать там «здоровые продукты». Научился самостоятельно жарить цыпленка-табака под утюгом и делать «клюковку» по рецепту академика Петрянова-Соколова, который был у нас главным редактором. Цыпленком-табака и «клюковкой» соблазнил 19-летнюю девушку Катю, которая по сей день является моей женой.

1988 – вместе с Аркадием Стругацким, Киром Булычевым, Ольгертом Липкиным, Михаилом Гуревичем и еще кое с кем из писателей организовал «Текст» – первое частное издательство в России. Есть стало совсем некогда.

1992 – спасаясь от переизбытка дел, обязанностей, долгов и обещаний, перехал в полузаброшенную деревню Перемилово во Владимирской области и наконец-то занялся настоящим делом – живописью. Пристрастился к овощам, выращенным на собственном огороде. Особенно радовали картошка и лучок, а также купленный в соседней деревне творог. Научился делать овощное рагу, с которым хоть сейчас готов выступать в кулинарном шоу, тем более что оно делается само по себе, почти не требуя моего участия. И хотя веса за время проживания в деревне так и не набрал, но к еде – как одной из главных радостей нашей жизни – стал относиться с таким уважением, что в конце концов ее нарисовал. Равно как и людей, которые с ней дружат.

С 1969 до настоящего времени – оформил более ста книг, среди авторов которых Распе, Вольтер, Гофман, Стругацкие (невзирая на интерес к еде или полное его отсутствие), написал (маслом, но не сливочным и не растительным) вот такие живописные серии: «Деревня Перемилово», «Город Щипок», «Амстердам», «Еврейское счастье», «Наводнение», «ФизкультПривет!». Картинки мои, в основном, разошлись по частным и музейным коллекциям (в том числе Русского музея и Третьяковской галереи), и я искренне надеюсь, что они не портят, а улучшают аппетит всем тем, кто хочет на них взглянуть.

Ретроспективная выставка Владимира Любарова в Третьяковской галерее объединяет работы, созданные художником за последние 15 лет и сложившиеся в единый живописный цикл. Этот цикл включает пять серий – «Деревня Перемилово», «Город Щипок», «Еврейское счастье», «Наводнение», «ФизкультПривет!», имеющих общее тематическое и смысловое ядро, одни ключевые художественные образы. Работы Любарова рождались из его наблюдений, фантазий и размышлений о жизни людей на небольшом клочке пространства провинциальной России. При желании можно определить и условно-географические границы «Страны Перемилово» – 40 км вправо и 40 км влево от деревни Перемилово, от городка Переславль-Залесский до городка Юрьев-Польской. «И вместе с тем, в моем представлении, это образ России, живущей по законам «русского чуда» на своем особом пространстве в своем особом времени, соединяющем прошлое, настоящее и будущее. Как и в народной лубочной культуре, последователем которой я себя считаю, правда здесь перемешана с вымыслом, ирония с грустью, фантазия с реальностью» (В.Любаров).

Город Щипок (из одноименной серии) – образ как собирательный, так и реальный, выросший из тихой замоскворецкой улочки, на которой прошло детство художника. Щипок словно проявился из времени «когда деревья были большими», а Москва слыла «столицей русских провинций» – совокупным образом маленьких российских городков, откуда всегда было «до Бога высоко, до царя далеко».

Местечко (серия «Еврейское счастье») – тоже полноправный «субъект федерации» «Страны Перемилово». Ветхозаветные евреи, населяющие его, живут обособленно, в густом вареве религиозных традиций, мифологии и народного юмора, но их мир вписан художником в исконно русское пространство, по совместительству являющееся и пространством русской души.

«Наводнение», одна из самых метафоричных серий, включает множество смыслов и ассоциаций. Наряду с серией «ФизкультПривет!» она придает любаровской живописной стране масштаб и эпичность. Сам художник избегает трактовки его «Наводнения» как библейского сюжета. Он помещает героев в условия выживания для «обострения» исконных черт российской души, и его герои выживают, заставляя саму стихию воды держать их на плаву вопреки всем законам, в том числе – и закону всемирного тяготения. Спортивные занятия в серии «ФизкультПривет!» проявляют в персонажах силу духа и способность преодоления вечных трудностей жизни, буйства и лености собственной натуры, они высвобождает в героях задавленную бытом энергию полета. Примечательны «зимние» картины цикла. Любаров использует средневековую символику льда, замерзшей воды, для обозначения зыбкости и ненадежности человеческого бытия. При этом в забавах, спорте и любовных приключениях на льду людям дается ощущение радости и безграничной свободы. А это – главные «составляющие» перемиловской народной души.

На выставке было представлено около 100 живописных и графических работ художника из фондов ГТГ, российских и зарубежных частных коллекций. К выставке был подготовлен иллюстрированный каталог, включающий статьи искусствоведов, критиков, литераторов.